В моей жизни есть вещи, события и люди, которые ведут себя как дисперсии случайной величины, нашкрябанные скрипучим мелом на глянцевой, просторной доске, до скребущего звона в подключичных нервах и слюнных железах. 

Они похожи на что угодно, только не на то, что поддается хоть какому-либо выдержанному или за уши притянутому анализу. Я могу написать о многом, я могу описать многое, я могу проникнуть, почувствовать и передать три четвертых вселенных непостижимой орбиты Эмоций. Но до сих пор самый необузданный, не прирученный мной зверь – это способность передать мои собственные переживания, вот эту, мою обратную дисперсию... поделиться. 

По всем этим рассеянным, глубоководным причинам, в самые трудные, сдавленные периоды моей жизни – я "замолкаю"... 

Когда мне было 16, я рисовала отцу на листе ватмана ко дню рождения огромную "Стенгазету" с пожеланиями на будущее и написала там эти стихи... Это было очень сложное время. Я плохо понимала тогда, что такое крушение всех надежд и потеря координат и векторов жизни. Развал Союза сломал моего отца, как сухой сук, на котором громоздило безликое государство весь свой потребительский остов. Это был преданный и самоотверженный сын своего отечества, которое в итоге безропотно, с хрящами и тканями перемололо его, пережевало и выплюнуло. А потом развалилась и сама громоздкая, закостеневшая и уже безжизненная система, зацепившись остервенело и накрепко своим фантомом в сознании целого поколения и последующего за ним.

Все годы его жизни "после" были выжжены этой сгрызающей его болью и внутривенной обидой. Он не смог с этим справиться. Но тогда, в конце 80-х, мне казалось, что он сможет, что пройдёт время и он, как в фильме с обязательно хорошим концом, снова станет сильным, статным, уверенным, пусть иногда жестким и саркастичным, но отцом, которым я всегда гордилась, "которому сам Леонид Брежнев вручал Орден Дружбы народов за особые заслуги перед отечеством" (как писала газета "Правда") и который, как и другие награды, он из-за своей скромности никогда не носил.

А люди уходят... К другим людям, к себе, насовсем, от нас, навсегда. Уходят, оставляя в нас открытые окна, незапертые двери, затоптанные тропы, колючие воспоминания, и нас самих себе самим... Мы остаёмся... Мы остаёмся без них, продуваемые чужими ветрами, уязвимые и потерянные, вязкие и удушливые в своём бессилии. Мы...

Мы – это каждый, кто в нас жил, к кому мы стремились, в ком утопали, кого ненавидели и заполняли собой. И каждый... каждый, кто когда-либо уходил раньше нас, забирал наши книги, оставляя нам вырванные страницы, наши песни, – без нот и мелодий, наши сотни не прожитых жизней, не сказанных слов, не отданных чувств и преданных нас. Наши постели и души смяты, наши звёзды и глаза потухли, наши руки и сердце сжаты в кулак, наши мысли в узлах, а в нервных волокнах пульсирует страх. Мы – аквариумные рыбки своих обид и вселенского негодования.

Мы такие огромные и такие маленькие. Мы вмещаем в себя людей, мечты, чьи-то миры и ожидания, чужие жизни и подвижные, переменчивые реальности. Но когда кто-то уходит, мы сворачиваемся в точку, в маленькое тесное пространство, в которое больше ничего не помещается, даже пустота...

Автор: © Tanja Warucha (из неопубликованного)
Фото: © Rachmat Lianda

Когда мы чего-то лишаемся, мы тотально сфокусированы на том, что теряем, мы погружены в свою потерю без остатка. Мы закрываемся, закупориваемся, сжимаемся. Мы не способны думать о том, чтО мы приобретаем в этот момент. Что несет для нас наша потеря. Но любая потеря - это одновременно и дар.

Никто и ничто не приходит навечно, - у всего свой срок, свой смысл для нас. Иначе жизнь остановилась бы в своей эволюции, а мы бы вымерли как вид жизни на Земле. Каждый новый опыт всегда сопряжен с переменами. А перемены всегда болезненны, даже приятные. Удерживая себя взаперти своей потери, мы сами сковываем и связываем себя туго своей утратой, надолго закрывая двери новому, лучшему, значимому.

В потерях нет виноватых и невиновных. Мы не знаем устройства мира и всех его причинно-следственных связей. Но в любой потере всегда заложен новый опыт и новые приобретения.

Автор: © Татьяна Варуха

Иллюстрация: © Sarolta Ban

К ***

Ухожу под раскатные громы потерь,
За закатом усталым погасшего дня.
Это был самый трудный в жизни апрель,
В нем осталась надежда дождаться тебя.

Я никогда не хотел знать, каким будет последний день моей жизни. Я никогда даже не думал о том, что однажды утром за моим окном встанет всё то же солнце, которое встаёт в кольце нескончаемого рассвета Земли, но – последний раз. Так уж мы устроены, мы боимся умирать, но живём так, будто это может произойти с кем угодно, но не с нами. Уж мы-то точно будем жить. Никто не хочет стареть, но и умирать молодым никто не готов. Я не был исключением.

Сегодня моя последняя заря. Я встретил её с горьким привкусом необратимой разлуки. Я её узнал. Мне повезло больше, чем тем, для кого это было или будет полным неведением. Но сейчас я знаю, что это то, что всех нас объединяет - единая достоверная конечность всего, что имело начало. Все, кто когда-либо родился здесь, однажды встретят свой последний рассвет.

- Где шапка? Я тебя спрашиваю, где твоя шапка?

Малышка Талисман стояла, потупив взор. Глаза предательски наполнились слезами. Она понимала, что сейчас ей "всыпят по первое число", как говорил часто папа о таком воспитательном процессе. И какая-то удушливая, колючая обида сдавила ей горло. И в ушах зазвучал громогласный папин рёв: "Всыпь ей по первое число! Чтоб в следующий раз думала!"

– Я с тобой разговариваю?! Или с кем? – не успокаивалась мама. Даже скорее, наоборот, казалось, она сейчас ещё больше разозлится и... всё равно "всыпет". 

Сплошным потоком в голову вереницей понеслись мысли: почему именно "всыпать"? А могут ли эти оплеухи рассыпаться и не долететь до уха или затылка? Если их можно всыпать, значит можно и рассыпать? И почему "по первое число"? Почему не по какое другое? Малышка представила себе, как мама замахнулась, чтобы "всыпать по первое число" и вдруг все-все оплеухи рассыпались и не долетели до неё, а мамина рука обмякла, как вата с новогодней елки, и погладила её по щеке... И ей так понравилась эта картинка, что она, представив себе такое волшебство, заулыбалась, потеряв всякую бдительность, и тут же ощутила на руке цепкую мамину кисть, больно сдавившую худую ручку выше локтя:

- Ты подумала очередной раз о положительном ответе на мое предложение? - почти заговорщицки прошептал он, обнимая ее, как крошечного котенка, нежно, уютно, тепло. У него оставалось 10-15 минут на обязательный рассветный понедельничный ритуал - "чашечка любви, превращающаяся в кофе" - как он его называл, часто добавляя: "Я тебе говорил, что любовь может превратиться во все, что только пожелаешь?" Конечно, много раз, но каждый раз это было изумительно. Он всегда произносил это так, как великий маг, знающий толк в таких вещах. И она ему верила.