Когда мне было 16, я рисовала отцу на листе ватмана ко дню рождения огромную "Стенгазету" с пожеланиями на будущее и написала там эти стихи... Это было очень сложное время. Я плохо понимала тогда, что такое крушение всех надежд и потеря координат и векторов жизни. Развал Союза сломал моего отца, как сухой сук, на котором громоздило безликое государство весь свой потребительский остов. Это был преданный и самоотверженный сын своего отечества, которое в итоге безропотно, с хрящами и тканями перемололо его, пережевало и выплюнуло. А потом развалилась и сама громоздкая, закостеневшая и уже безжизненная система, зацепившись остервенело и накрепко своим фантомом в сознании целого поколения и последующего за ним.

Все годы его жизни "после" были выжжены этой сгрызающей его болью и внутривенной обидой. Он не смог с этим справиться. Но тогда, в конце 80-х, мне казалось, что он сможет, что пройдёт время и он, как в фильме с обязательно хорошим концом, снова станет сильным, статным, уверенным, пусть иногда жестким и саркастичным, но отцом, которым я всегда гордилась, "которому сам Леонид Брежнев вручал Орден Дружбы народов за особые заслуги перед отечеством" (как писала газета "Правда") и который, как и другие награды, он из-за своей скромности никогда не носил.

Удивительно прекрасно ночное зимнее море. И небо. Усыпанный звездами полусвод буквально нависает над украшенной огнями порта линией горизонта. В декабре пояс Ориона, практически, лежит на горизонте и создается впечатление, что могучая Ригель - одна из самых мощных звезд Галактики - шаловливо ласкает морскую ночную гладь. А над самой головой - безупречная в своей астерической красоте Кассиопея,- не заходящее созвездие Северного полушария, всегда одной своей частью утопающая в Млечном Пути. И когда он не виден, а в городе это явление невозможно созерцать, - глядя на Кассиопею, всегда понимаешь, что Млечный Путь там, где она. И если смотришь на нее, значит, смотришь на шлейф Млечного Пути...

И это метафизическое сочетание наполняет ее измотанное сердце жизнью и склеивает, и заживляет рваные края истерзанных осколков ее души. С каждым вздохом морского ночного бриза, она чувствует, что... жива.

Просторный зал ожидания, залитый ярким светом огромных ламп, с огромными окнами, за которыми кипит, бурлит и мельтешит суетливо то, что мы привыкли называть жизнью. Очередь медленно двигалась. Здесь почти никто никуда не спешит. Но по обыкновению очередей по ту сторону прозрачного стеклопакета, и здесь устало вздыхают и пытаются вступать в диалоги, с целью скоротать немного вялый бег часов ожидания...

Каждый, кто достигает долгожданного парапетика у окошка, заполненный надеждой, ожидает особенного варианта для себя, особенного подхода. Но правила строги и одинаковы для всех.

- Ты подумала очередной раз о положительном ответе на мое предложение? - почти заговорщицки прошептал он, обнимая ее, как крошечного котенка, нежно, уютно, тепло. У него оставалось 10-15 минут на обязательный рассветный понедельничный ритуал - "чашечка любви, превращающаяся в кофе" - как он его называл, часто добавляя: "Я тебе говорил, что любовь может превратиться во все, что только пожелаешь?" Конечно, много раз, но каждый раз это было изумительно. Он всегда произносил это так, как великий маг, знающий толк в таких вещах. И она ему верила.

Внезапно она поймала себя на мысли, что вот уже несколько минут она ни о чём не думала, ничего не чувствовала, ничего не хотела и её ничего не трогало. Ни доносящийся какофонический оркестр из открытых окон соседних машин, в каждой из которой имелся, как минимум, кондиционер, если не двухзонный климат-контроль. Её не трогала заполняющая все её естество боль - незваная наглая гостья последних месяцев, не трогало гнетущее, но надежно, туго стиснутое отчаяние и чувство глухого тупика.

Время вступило в фазу "ноль", воздух стал разряженным и плотным...Её жизнь звенела натянутой струной, в бешеном ритме, будто вся конструкция её жизни и всего, что могло поместиться в это понятие для неё, зависело от этого перманентного, чётко выверенного движения. И вот теперь, впервые за свою жизнь, она испытала совершенно неведомое, непонятное, но смутно знакомое её телу и сознанию, чувство странной невесомости и сжатой пустоты. Все это беспрепятственно теперь существовало глубоко внутри, вопреки видимому равновесию и благополучию.

Веки стали такими тяжёлыми, что захотелось закрыть глаза и не шевелиться...